Чтобы написать о Николае Павловиче Веселовском, я стала извлекать откуда-то из светлых глубин своей памяти лица далеких друзей, события сороковых годов. Конец 1943 года. Прощайте веселые беспечные студенческие годы. Мы – выпускники Северо-Маньчжурского университета, в руках у нас дипломы, и мы ждем распределения на работу. Меня направляют на Харбинскую радиостанцию, это мне не по душе. Считаю, что на этой работе нельзя применить те знания, которые я получила в университете. Тогда казалось, что я просто неудачница. Теперь же благодарю судьбу за то,  что в тот короткий пери-од жизни, работая на радиостанции, я имела возможность познакомиться с очень интересными людьми: писателями, музыкантами, певцами, артистами, беседовать с работающими здесь журналистами: Н. Веселовским, В. Логиновым, М. Талызиным, К. Сабуровым. И будничная работа стала казаться праздником.

На Харбинской радиостанции, кроме служебных помещений и студий, были прекрасные гостиные с мягкими уютными креслами, где можно было вести доверительные разговоры. Беседы с сослуживцами, журналистами позволяли расширять свой кругозор и взрослеть. В. Логинов поощрял мое увлечение стихами и ворчал, что я не сдаю их в печать. К. Сабурова интересовал внутренний мир человека, и он любил поговорить о его нравственных качествах. Но интереснее всего нам было общаться с Николаем Павловичем Веселовским. Я пишу «нам», потому что имею ввиду двух девушек машинисток  – Аллу Егорову и Люсю Богданову. Просторная комната, где они работали, находилась в другом крыле помещения. Здесь мы игнорировали принятую форму общения по имени отчеству. В разговорах между собой мы были Алла, Люся, Женя. С нами и Николай Павлович чувствовал себя свободнее и в шутливой форме рассказывал истории из своей жизни, а иногда и в стиле анекдота.

Поскольку обстановка на работе располагала к творчеству, в те молодые годы мои тетради были полны заметок, оценок из жизни и очерков. Как было не воспользоваться возможностью получить консультацию от журналиста. Я рискнула показать один рассказ Николаю Павловичу и взволнованно ждала критику. Он не только сделал мне несколько замечаний и внес поправки, но и рассказал и даже показал, как у него проходит творческий процесс. Он складывал белый лист гармошкой и таким образом, несмотря на то, что у него размашистый почерк, оставалось много места для поправок. В свое время, когда не было у меня ни пишущей машинки, ни диктофона, я была ему благодарна за этот урок. Хотя я и не переняла «лист гармошкой», но если я писала деловое письмо, служебную записку, доклад, всегда придерживалась этого правила – больше места для исправлений, чтобы дважды не переписывать. Ну, а мой рассказ он так и не вернул. Теперь мне не  восстановить в памяти, стихи, заметки, рассказы, что были в тетрадях, так как я в радостном порыве, что еду на Родину, что впереди будет еще много творческих замыслов, порвала и сожгла их.

С Николаем Павловичем Веселовским встретились через тринадцать  лет. К этому времени я уже знала, что он с Еленой Викторовной живет в Челябинске. Случайная встреча на улице, а так хотелось о чем-то спросить, что-то рассказать. Мы остановились на тротуаре. Я стояла лицом к витрине магазина и в ней, как в зеркале, видела, что во время нашего разговора к нам то приближается, то отдаляется фигура милиционера. Мелькнула мысль: «Что его заинтересовало? Что необычного в нашем облике, лицах, одежде?» Потом отвлеклась от этого, и снова начались у нас разговоры, расспросы. Но вот наступило время прощаться, и Николай Павлович галантно поцеловал мне руку. Вероятно, он то же сделал и при встрече, а я на это не обратила внимания. Сильны в нас были в пятидесятые годы харбинские привычки, заставившие насторожиться молоденького милиционера.

При последующих встречах у нас в доме или у Веселовских, Николай Павлович рассказывал не столько о горестных днях, проведенных в ГУЛАГе, сколько о том, что в тех тяжелых условиях ему довелось встретиться с очень интересными людьми. Он приписывал это тому, что его родной брат военврач в Челябинске не отказался от него, а помогал посылками и, возможно, благодаря ему он находился среди интеллигентных людей.

Вспомнил Николай Павлович и о судьбе рассказа. Он хотел сделать мне сюрприз, отдал его в один из харбинских журналов и видел его уже в наборе. События августа сорок пятого года захлестнули Харбин, наполнили новым содержанием газеты, журналы, а иные издательства просто прекратили свое существование. А я за давностью лет и содержание рассказа плохо помню. Зато память сохранила воспоминания о прекрасном, эрудированном и жизнерадостном человеке Николае Павловиче Веселовском.