Е.К. Андрющенко, г. Ростов-на-Дону

Жизнь моя в Шанхае проходила в непрерывных поисках работы, с постоянным чувством неполноценности и гнетущей тоски. Наступил декабрь 1941 г.  Унизительная беготня по городу в поисках работы не приносила ничего утешительного. Да и на что я мог рассчитывать? Гитлеровская Германия прошла лакированным сапогом по Европе. Здесь в Азии сыны Восходящего Солнца, поглотив Маньчжурию, начали новую войну с Китаем. Газеты пестрели тревожными сообщениями. Печатались грозные ноты предупреждений, требований, угроз. Но никто не мог представить, что дело уж так серьезно. Правда, эвакуированы семьи служащих иностранных фирм и банков. В порту разгружалось все меньше и меньше иностранных «купцов», жизнь с каждым днем дорожала.

Одним словом, беспечной, бесшабашной жизни иностранной колонии портового города подходил конец. Меня все это беспокоило только с одной стороны – я никак не мог получить работу. Я знал, что шансы мои ничтожно малы. Кому я нужен с моим сомнительным знанием английского, абсолютно без специальности, с образованием старой русской дореволюционной гимназии. Но, вопреки всему, я обязан был верить, что не подохну с голода в этой пустыне человеческих чувств и отношений.

Правда, в активе у меня было кое-что, как позже выяснилось, немаловажное. Я был молод, относительно здоров, имел желудок способный переварить все, что отдаленно напоминало пищу. А самое основное – я был с матерью, с человеком, вот уже столько лет ведущим постоянную, непримиримую борьбу за наше существование. Разве понимал я тогда весь героизм матери. Матери, готовой в любую минуту жизнь свою отдать за счастье сына.

Жизнь для нас всегда была борьбой, победой было существование. В самом прямом физиологическом смысле этого слова. Каждое утро, торопясь везде быть в числе первых, бегал я по адресам всяких предпринимательств, заходил в конторы, ориентируясь на вывески.

В кармане у меня лежал листок бумажки с интригующим обращением: «Всем, кого это может касаться». Это было рекомендательное письмо, выданное мне одним сердобольным священником, не имевшим возможности предложить что-нибудь иное. В этом листочке фигурировали все качества идеального служащего: я был и исполнительным, и аккуратным, честным и обладающим еще десятками добродетелей. Но как позже выяснилось, если б я получил рекомендацию от самого апостола Петра, то и она вряд ли сослужила мне нужную службу.

Наконец мне повезло. Везение, собственно говоря, заключалось в том, что в нужное время я оказался первым в очереди и получил временную работу. Впрочем, это занятие нельзя было назвать «работой» - меня приняли надсмотрщиком за разгрузкой парохода, доставлявшего уголь из Индокитая. Переправили меня на пароход, стоящий посреди фарватера напротив Французской концессии. Пароход зафрахтован французской компанией, плавает под флагом Панамы, имеет китайскую команду, капитан и офицеры – европейцы, а кому он принадлежит – одному Богу известно. Меня, собственно говоря, это мало интересовало, главное обещали заплатить, по моим понятиям, очень прилично.

Стоит прекрасная погода: в этих субтропиках – тихая умиротворяющая осень с ее грустью и спокойствием оплодотворившейся природы. Позади долгие месяцы изнурительной жары с несмолкаемым пиликанием цикад, жары, вытягивающей последние живые соки, и все это при такой влажности, что рубашка, пропитавшаяся потом, не высыхает, и ручейки влаги стекают по всем желобкам твоего бренного тела. Кожа покрывается какой-то противной сыпью, красные пузырьки немилосердно зудят, кровоточат и набухают. Это удовольствие называется «прикли хит», на ногах, что-то в этом духе называется «гонконг Фут». В этот удивительный сезон становишься прозрачным, и только густая тень медленно тащится за тобой в ярком сиянии одуревшего светила. В желудках и кишках – десятки разных сортов глистов и паразитов, сосущих тебя изнутри. Захочешь искупаться, помни, что в воде обитают какие-то невидимые черви (если не ошибаюсь – шистосомоз), проникающие через кожу в кровь, пополняя твою личную гельментную коллекцию. Местные жители-китайцы лишены некоторых из этих прелестей, т.к. имеют иммунитет. Ты же – просто находка для всей этой своры амеб и других простейших.

На улице тебя ловят сотрудники местного Эскулапа, требуют бумажку с печатью из иероглифов, и за неимением таковой, подводят к походной амбулатории  под тентом и колют сразу в несколько мест. Это прививки от холеры, брюшного тифа и еще какой-то гадости. Причем колют чем-то таким, что не может сразу проткнуть твою задубевшую запаршивевшую кожу. Поскрипев зубами, прямиком направляйся в свое логово, т.к. знай – вскоре тебя разнесет – поднимется температура, и ты уже не кузнец своего счастья.

Ночью не спишь, ворочаешься, бессознательно нащупывая какой-нибудь относительно холодный предмет. Но тщетно. За день все накалилось и сейчас работает, как нагревательная печь. Лежишь на полу на циновке, обливаешься потом и завидуешь твоим хозяевам-китайцам, у которых арендуем комнату. Те на правах собственности захватили закоулок у входа и давно уже всей семьей находятся в объятиях Морфея. Весь трудовой народ спит на тротуарах, на любом клочке асфальта, но ты – европеец и, значит, должен нести бремя белого человека.

Лето – время отпусков для служащих иностранных компаний. Они или отбывают на родину, или выезжают на курорты побережья. Деловая жизнь замирает. Девицы из ночных клубов начинают оказывать знаки внимания не только морякам иностранных кораблей. Одним словом – лето. Я увлекся. Все это позади, сейчас декабрь, тепло и я разлегся на какой-то металлической штуковине и гляжу в ясное небо. Тело замерло в приятной истоме, и ты чувствуешь всем своим существом, что жизнь все-таки не такая уж плохая штука.

Корабль недавно отдал якорь. Меня подвезли к борту на маленькой лодочке (сампанке). Перевозчик стоит на корме и работает веслами стоя. При некотором воображении можно представить себя в гондоле где-нибудь в Венеции. Тем более, что вид с реки на город внушает вам трепет и уважение: толпой теснятся громады одетых в гранит многоэтажных зданий – банки, пароходные компании, конторы экспортных фирм и т.д. – материальное воплощение колониального могущества великих наций. Это – витрина портового города. Следующая, параллельная набережной улица, называется «кровавой аллеей». Улица кабаков, баров, парикмахерских, публичных домов и всяких заведений бытового обслуживания.

Разгрузка еще не началась, и я с удивлением разглядываю полураздетых загоревших, возбужденных близостью города, белозубых с улыбкой до ушей, матросов. Еще не оформлены необходимые документы, и команда не получила разрешения сойти на берег. Вокруг парохода снуют сампанки, команда перекликается с сидящими в них пассажирами. Окончен рейс. Возможно, это родные или родственники, передаются последние новости, кругом гортанные крики, шумные выявления чувств. А я? Я ничего не понимаю в этом водовороте жизни, т.к. не знаю местного языка. Именно языка, а не наречия. А я добросовестно изучал около десяти лет официальный пекинский. Знал больше тысячи иероглифов и довольно сносно на нем изъяснялся. А сейчас не понимаю ни одного слова. Мне, впрочем, для выполнения моих обязанностей – это и не обязательно. У китайцев, связанных по роду деятельности, с европейцами на вооружении местный жаргон – помесь китайского с перековерканным английским, в котором я уже, до некоторой степени, поднаторел. А, впрочем, о чем нам, собственно, говорить? Надо сохранять только строгое выражение лица, иногда покрикивать, нет, лучше ругаться, говорю я себе, а там будет видно.

Ко мне подходит служащий компании, занимавшийся транспортировкой моей особы на корабль и заявляет, что выгрузки сегодня не будет. Надо располагаться на ночлег, причем найти место потеплее, т.к. ночи сейчас по– настоящему холодные. Не успеет зайти солнце, как на землю обрушится мрак длинной южной ночи. Из-за реки поднимается полный диск неправдоподобной большой оранжевой луны и окрашивает в пурпурные тона половину неба. Сколько живу я на этом белом свете, мне никогда не приходилось видеть ничего, даже отдаленно похожего на этот таинственный мерцающий китайский фонарь, подвешенный у потолка нашей удивительной планеты. Я как сейчас помню, как потрясла меня эта неистовая луна, и казалось мне, что отчетливо вижу ее рельеф с кратерами и морями. И почему-то стало тревожно.

Конечно, это разыгралось мое воображение, вызванное напряженным состоянием моей души и необычной обстановкой, в которую я впервые попал. Возможно, что она всегда такая в это время года и в этих широтах. Я просто никогда не обращал на нее внимание, занятый своими жизненными заботами. А может быть свет неоновых реклам, постоянно создающий над городом пелену освещенного тумана, скрывал это величественное зрелище. Все в эту ночь было необыкновенное: и плеск воды за бортом, и какие-то скрипы, и стоны. Просто это была первая ночь на корабле, и романтика переполняла меня.

Вдруг вижу, поворачивается одна из балок, так нелепо торчавшая на небе, на которую я уже обратил внимание днем. На конце подвешена сетка, и несколько темных фигур стараются перебросить ее за борт. Вот оно, начинается. В голове проносятся ужасные картины, поведанные мне «очевидцами» кровавых нападений на стоящие на рейде корабли с диким грабежом и разбоем. И липкий страх заползает в душу, коленки начинают поддергивать, по телу разливается какая-то мерзкая теплота. Так вот для чего меня наняли на этот грязный угольщик. Что они действительно думают, что я могу справиться со всей этой шайкой головорезов? Я стою в тени, не в силах пошевелиться, кровь надсадно стучит в висках, и противная мелкая дрожь заставляет стучать зубами. И все-таки я выскакиваю, хочу грозно зарычать, но какое-то шипение вырывается из моего разговорного отверстия. Из толпы отделяется фигура и подбегает ко мне. Я уже хладнокровно примериваюсь, куда лучше ударить, но в глаза бросается выражение вынырнувшей из темноты физиономии. Она так и брызжет каким-то напряженным бесшабашным весельем. Этот оптимистический призрак машет руками и предлагает заглянуть за борт. Все еще в напряжении, готовый ко всяким неожиданностям, я перегибаюсь на почтительном расстоянии от основного скопища и стараюсь заглянуть в темноту. Мерно покачиваясь на волнах, трутся о железо нашего брандера две сампанки. Лодки явно перегружены. Бросается в глаза изобилие женского персонала. Мой недавний пантомимист, выдерживая тон радушного хозяина, жестами этакова Казановы интересуется, не поднять ли одну и на мою долю. Я отрицательно мотаю головой и осоловело смотрю, как размещаются в сетке гастролирующие девицы, слышатся приглушенные хихиканья. Толпа сверху торопит, и как будто разливается в воздухе запах ничем не ограниченного одуряющего стадного желания. Мой сосед не в силах совладеть с собой, забывая о хорошем тоне, врезается в гущу встречающих, т.к. сетка уже появилась над бортом. На секунду кажется, что идет погрузка дикого хищного зверя, пойманного где-то в дебрях экваториальной Африки, и стоит только ослабнуть веревкам, как оно вырвется, растопчет и исковеркает все живое. И вдруг я физически ощущаю в кармане недавно полученный аванс. Ну что мне стоит заглянуть за борт и, с видом скучающего прожигателя жизни, потребовать себе одну из «камелий» с таким непосредственным сервисом поданного букета.

Нет, я не заглянул за борт. Я остался стоять один посреди грязной палубы, недоумевая, каким это образом, можно было за считанные секунды исчезнуть, заползти в щели этого черномазого работяги-парохода. Я стоял и почему-то декламировал музыкальные, ненавистные по Лицею, стихи не очень счастливого Овидия. Я возопил с поэтом, что я из сословия всадников и, что родина моя – Сульмон. Интересно, из какого это я сословия. И что для меня Родина? Но я продолжал читать неуемно и торжественно, слова сливались в неоконченном ритме, потеряв смысл, но этот ритм успокаивал меня и утверждал во мне человека. Мне казалось, что стоит оставить мне Овидия один на один с его «Автобиографией», как я зарычу: «Эй, вы там, на лодке, какого же черта, вы медлите! Подавайте сейчас же одну из ваших Шехерезад, без двусмысленных сказок, нужных кажется, только для ее повелителя-евнуха, подавайте целиком, пахнущую потом и…».

Но я медленно брел, бормоча как молитву слова победившего Овидия. Я брел прочь от таинственного света этой дурманящей ночи. Забившись в какую-то дыру, в изнеможении повалился на бухту веревок, а гордый гекзаметр великого римлянина превратился в жалкий скулящий визг побитого щенка.

Полно! Все это было, конечно, в значительной мере проще и вместе с тем значительно сложнее. Оказавшись в Шанхае, на пороге восемнадцатой весны, воспитанный на книгах русской классической литературы (О, «Вешние воды») с заботливо посеянном во мне страхе Божьем, я был «не от мира сего», несчастным лунатиком, вслепую бредущим по многолюдным улицам чужого делового города.

До утра я провалялся на веревках, а когда очухался, ночное происшествие показалось мне каким-то диким кошмарным сном. Ослепительно сияло солнце, на палубе чувствовалась деловая суета. К борту подводили железную баржу. Наконец, началась выгрузка. Тут я окончательно понял прямое назначение косых балок с сетками, подымающих уголь из трюмов и транспортирующих его затем на баржу. Очевидно, все было так, как и на тысячах других грузовых пароходах. Единственно, что меня удивило – это, по моему мнению, низкая квалификация работающих машинистов. Два раза сетки благополучно достигали назначения и разгружались, на третий почему-то цеплялись за борт, и часть угля высыпалась в реку.

Удивленный такой странной закономерностью, я выразительно махал кулаком в сторону работающих и всякий раз встречал сконфуженно виноватые улыбки, но почему-то все повторялось в прежней последовательности. Решив, что это связано с какой-то неисправностью механизмов, я успокоился и величественно расхаживал по палубе, рассчитывая, сколько же потребуется времени, чтобы заполнить эту бездонную железную бадью. Вдруг я услышал резкий окрик, на возвышении стоял какой-то представительный китаец, очевидно, из судового начальства, и сетки начали точно опускаться. И только обратив внимание на воду, я наконец-то понял, в чем здесь дело. Чуть ниже по течению болталось несколько лодок, забрасывались сети. Я обращал внимание на них и раньше, но считал, что идет интенсивный лов рыбы, и только вглядевшись получше, я увидел, как на корме ближайшей лодки росла горка свежевымытого антрацита. Так вот почему барахлили лебедки! Сказывалась ли здесь бескорыстная солидарность тружеников, связанных одним неписаным законом взаимной поддержки, или машинисты получали «камшо», т.е. комиссионные – этот злейший бич компрадорского полуколониального Китая, конечно, не мне было знать и останется на совести гогочущих, измазанных в угле, машинистов.

О чем можно было определенно судить: такого дурня-простофилю, важно вышагивающего по палубе, они, возможно, встречали не так уж часто, и этот дармовой спектакль доставлял им истинное удовольствие.

Баржу, наконец, загрузили. Вскоре прибыл «надсмотрщик над надсмотрщиками» и любезно разрешил отправиться с груженой баржей на берег, там пообедать, а к вечеру быть снова на пароходе.

Когда баржа пришвартовалась, я не сошел на причал. Меня заинтересовало, как же будут разгружать эту громадную консервную банку? Никаких кранов. Никаких намеков на механизацию на берегу не было. Появилась сразу толпа грузчиков, волокли какие-то доски, корзины. Тщательно уложили эти доски-сходни и с криками «эй–хе», «эй–хе» начали таскать наполненные углем корзины и укладывать на стоящие невдалеке грузовики. Я подошел к грузовикам. В каждой кабине сидел такой же временный служащий компании. Окончив погрузку, на корзины взбирался еще один цербер из китайцев с длинным кнутом, и машина отправлялась на склад.

Все эти меры двойной охраны хозяйского добра имели отнюдь не профилактический характер. Как только машина въезжала на «банд», улицу тянущуюся вдоль реки, и попадала в вереницу ползущих автомобилей, она становилась законной добычей орудующих здесь гангстеров и флибустьеров. Дети от восьми лет и выше, организованные в цехи и корпорации, набрасывались на проходящий транспорт, хватали все, что ближе лежит, и отправляли в мешки, повязанные на бедрах на манер фартука. Что не попадало в мешки, валилось на мостовую. Позади действовал второй эшелон – портативными метелками сметали «что с воза упало». Улица всегда была в безукоризненной чистоте.

Вот здесь то и должен был отрабатывать свои денежки, сидящий на корзинах с длинным бичом. Действовал он беззлобно, со знанием дела – только и слышны были хлопающие удары кнута, но все это происходило в этакой манере непринужденности и веселья. Сидящий в кабине, отвечал за груз в целом.

Поел я здесь же на берегу. Под тентом стоял длинный стол и лавки. В очаге было вмазано два черных котла. В одном булькал кипяток, во втором приготовлялись порционные блюда. Сваренный, сухой крупчатый рис стоял в бамбуковых кадушках отдельно. Зелень, полуфабрикаты, отварная лапша, отварная рыба, мясо лежали тут же на отдельном столике. Обслуживал этот «ресторан» два человека. Шеф-повар, получив заказ, бросал требуемые ингредиенты в котел, мешал лопаточкой, и через минуту-две заказ был выполнен, накрывал в другую чашку рис и подавал на стол. Правая рука шефа поддерживал огонь, мыл посуду и убирал со стола. Пропускная способность такого «ресторана» была огромна, не меньше, чем в современном макдональдсе. Правда, мне показалось, что им не особенно докучали работники санэпидемстанций и здравоохранения. Зато имелись, очевидно, издержки на полицию и мелкое начальство.

Я присел сбоку на скамейку, и мне моментально была подана моя порция. Технологию поглощения пищи я давно уж усвоил и поэтому не боялся ударить в грязь лицом перед обществом. Прошло уже то время, когда мои тщетные потуги направить что-нибудь в рот вызывали дружный беззлобный смех окружающих. Чашка с рисом берется в левую руку, в правой руке зажимаешь палочки, из другой чашки вытаскиваешь кусочек и тянешь его ко рту, одновременно левой рукой подносишь чашку с рисом, опускаешь кусочек на язык (чашка уже уперлась в губы), делаешь челночное движение правой рукой, загребаешь рис и проталкиваешь в рот. Некоторые последнюю операцию проводят со звучным втягиванием воздуха внутрь. Но эта последняя вариация требует, как всякое мастерство, некоторой тренировки. Просто: проголодаешься – догадаешься.

Припоминается мне такой случай. Еще впору, когда я три месяца, по ошибке учился в университете для китайцев и питался в студенческой столовой, где плату брали только за блюдо (цай), а рис бесплатно можно было есть сколько угодно, я с ужасом наблюдал за своим соседом по столу. Этот малый, по крайней мере, на пять боксерских весовых категорий ниже меня, проглотил восемь чашек риса, а заказал одно блюдце, на котором было что-то размазано. Я с ужасом глядел ему в рот: для меня он был чем-то вроде шпагоглотателя. Но я-то судил по себе. Я только начал впервые есть китайскую пищу: и как бы я ни был голоден, больше двух чашек риса я протолкнуть не мог. Правда, по истечении двух часов я снова был голоден, как медведь после зимней спячки. И только по прошествии… (о, время, ты лучший лекарь и лучший педагог) я понял, что восемь чашек это далеко не рекорд.

Потолкавшись бесцельно на берегу, я отправился на свою баржу, нашел уютное место на носу, разделся и задремал. Наступило удивительное спокойствие и умиротворение: то,  зажмурившись одним глазом, я выхватывал на фоне голубого неба проплывающие облака, то в поле зрения попадали стоящие на рейде пароходы, то следил за нескончаемым движением воды, несущей на поверхности всевозможные отбросы гигантского города.

Ниже по течению река делала крутой поворот. Недалеко от этого поворота у здания японского консульства, пришвартовавшись к берегу, стоял броненосец. Допотопный, устаревший еще в период русско-японской войны, говорили – он был из эскадры «галош» адмирала Небогатова, и был захвачен японцами при Цусиме. Во всяком случае, он давно уж не передвигался и стоял как плавучая батарея, орудиями своими предъявляя права на захваченную часть Шанхая.

Впереди по течению, чуть ближе к правому берегу, стояли в кильватер две канонерки. Ближе к берегу под звездно-полосатым флагом стояла американская, а ближе к нам под флагом Его Королевского Величества – английская. Канонерки были миниатюрные, изящные, без бортов (речные), окрашены в ослепительно белый цвет, но это были все-таки военные корабли. Зачем они стояли на рейде в это тревожное время, знали только их военно-морские штабы, а может быть, и они не знали.

Я задремал и очнулся от резкого толчка – это буксир зацепил нас и потащил к пароходу. Перевалившись через борт, я принялся бродить по палубе, недоумевая, кому нужно было это дежурство. Было тихо, большинство команды было на берегу, постепенно гасли огни, порт-труженник готовился к отдыху.

Долго я вышагивал по палубе, умаявшись спустился в трюм, присел на ступеньку удивительно неудобной лестницы и задремал. Плеск воды сменялся баюкающей музыкой, голова наклонялась и терлась о железные перила, веки не в состоянии подняться, дергались, в ушах снова звучал шум журчащей воды, и снова я терял ощущение действительности.

Вдруг от резкого толчка я скатываюсь со своей ступеньки и больно ударяюсь о какую-то железку. Воздух раскалывается от грохота. Задираю голову. В просвете люка черное небо вспыхивает и потухает. Через секунду грохот повторяется, чтоб больше не утихать. Небо полыхает трепетным, розовым огнем. К густым резким ударам орудий примешивается четкая дробь тяжелых пулеметов. Подымаюсь на ноги, хватаюсь за поручни и выскакиваю на палубу. Там, где стояла элегантная чайкоподобная канонерка, груда искореженного металла в какой-то синей дымке накреняется на бок и медленно с шипением погружается в воду. И вдруг все вспыхивает. Становится светло, как днем. Река горит. Языки пламени, подернутые черной пеленой, тянутся в небо и пропадают. Темным силуэтом на грани воды и огня маячит катер. Какая-то яркая оранжево-зеленоватая дуга пронзает небо, нависает, медленно опускается, и из отчетливо черного катер вдруг превращается в сгусток пляшущего огня. Это тяжелые пулеметы трассирующими пулями сделали свое дело. И враз наступает тишина. Отчетливо слышен треск пламени и крики «хэлп, хэлп» барахтающихся в воде людей. С реки тянет едким запахом горящей нефти и напоминает какой-то чудовищный фейерверк. Вот уже с шипением ушел под воду катер, и только горящая поверхность воды с вкрапленными в нее человеческими точками напоминает о том, что здесь стоял H.M.S. (Хис Маджести Шип), корабль Его Королевского Величества.

Из-за темной кормы нашего панамца выныривают несколько сампанок и быстро направляются к догорающему нефтяному озеру. Я как зачарованный смотрю, как умело подгребают они к самой кромке огня, сейчас начнут втягивать на борт  изнемогающих людей. Но, Боже, что они делают? Свесившись за борт, они поспешно вылавливают всплывшие какие-то ящики, банки, которые медленно уносит течением.

Хочется кричать от бессильной злобы. На глазах гибнут люди. Как будто в ответ на мою ярость, небо вновь озаряется трассой огней. Опять заработали пулеметы. Лодки мгновенно разворачиваются и исчезают в темноте. Между тем к нашему борту подплывают первые обожженные моряки. Кто-то что-то кричит, сброшена за борт веревочная лестница. Опять становится ясно, как днем – невидимые мощные прожекторы бьют в упор, освещая наш борт и надстройки.

Заглядываю за борт. По раскачивающейся лестнице ползут, ежесекундно оглядываясь на ослепительный свет, ожидая получить очередную порцию свинца, люди. Они вываливаются на палубу, растерянно переминаются с ноги на ногу, некоторые в изнеможении падают. Я с ужасом смотрю на эти обгоревшие коченеющие тела, какой-то удивительно трогательной кучкой сбившиеся на палубе. Вдруг с левого борта раздается оглушительный ревущий вопль. Так, наверное, на заре жизни наш далекий прапращур вот в таком же предрассветном тумане, в вечной тоске по пище, гнал обезумевшего мамонта и приканчивал его камнями и дубьем.

Я обернулся и увидел бегущих к нам людей с перекошенными ртами – японских морских пехотинцев. В руках карабины. Холодным серым светом поблескивают примкнутые штыки. Не хочется вспоминать о липком унижающем чувстве беспомощности, которое возникло при виде это орущей орды. Конец. Финита ля комедия. Последние секунды. Сейчас будут слышны только тяжкие стоны  умирающих. Ничего подобного. Подлетев вплотную, они деловито начали тыкать штыками где-то пониже груди, сгоняя нас в кучу и прижимая к борту. Гортанная команда. Крики стихли. Нас умело построили в шеренгу. Только белолицых. Профессионально обыскали и вытащили давний подарок – перочинный ножик. Перегнали к левому борту, где стоял большой военный буксир, окрашенный в серовато-коричневые коммуфляжные цвета.

Неорганизованная китайская команда, правда, тоже под штыками, толпой теснилась у надстроек. Замахиваясь прикладами, покрикивая, заставили нас спуститься по каким-то доскам на буксир, загнали внутрь, задраили дверь, отключили свет, машина надсадно взревела, и мы отчалили. В кромешной тьме, прижавшись спинами друг к другу, сидели мы в железном склепе, притихли, и каждый отдался своим безрадостным думам.

Сколько мы пробыли в этом вонючем трюме, трудно сказать. Воздух начал принимать какую-то осязаемую плотность, обволакивая и прижимая нас к полу. Равномерный стук машины вдруг перешел на низкие урчащие ноты, что-то в ней взревело, захлебнулось, и наступила тишина. Резкие толчок, у двери возня, опять гортанные выкрики. Приказано выходить. Согнувшись, с занемевшими членами, мы по одному выползли на палубу и по сходням выбирались на берег.

Что это? Очередной инцидент? Уж больно модны стали в последнее время инциденты. Мы не знали, что уже сброшены бомбы на Перл Харбор, и появился новый Тихоокеанский театр (какое слово) войны. Здесь на Вампу еще какой-то час назад подошли к канонеркам одновременно два японских катера и предложили сдаться. Как отнеслись к этому командиры союзных судов, и что из этого получилось, вы уже имеете представление. Одна пошла на дно чужой смрадной реки, а другая осталась поджидать восходящее солнце на туманном горизонте и на своих нарядных реях.

Солнце вот-вот должно появиться у горизонта, его пурпурные прожекторы уже поймали где-то высоко в небе светло-голубые барашки облаков и подожгли их искрящимся алым огнем. А на реке, еще серой и сумрачной, густой молочный туман уже собирается в причудливые очертания гор, появляются мохнатые просветы, обнажая противоположный берег, легкий ветерок гонит эти седые айсберги вниз по реке, и наступает день. Он наступает враз, кучно, ошеломляюще. Все искрится и сверкает. И только люди на берегу не обращают внимание на это буйство природы: они сосредоточенно гонят к стоящему неподалеку бетонному складу группу опустошенных, истерзанных себе подобных.

Так и наступил день. Первый день войны на тихоокеанской побережье. Ниппон объявила войну Великобритании и США, Нидерландам и еще, и еще кому-то. Моя персона стала военной добычей победоносного японского императорского флота.

Зачем нас загнали в этот бетонный склад, я и до сих пор не пойду. Впрочем, и понимать теперь нам было необязательно. За нас сейчас все понимало и думало японское командование.

Стоим мы, как скоты, в углу громадной пустой бетонной коробки, на каких-то драных циновках. Сыро и холодно. Пронизывающий ветер гонит по полу обрывки бумаги. Появляется еще публика. Некоторые в фирменных черных шинелях. Это победоносный флот прочесал прибрежные скалы, причалы. Невозможно без боли в сердце смотреть на голых обожженных моряков. Их тела посинели, покрылись пупырышками и трясутся какой-то частой унизительной дрожью. Нет, сегодня утром я не вижу пресловутой британской смеси. Униженные, растерзанные молодые ребята просто по–человечески страдают. Не я догадываюсь первым укрыть эти коченеющие тела. Какой-то парень молча снимает шинель и протягивает. Моментально я скидываю свой видавший виды пиджачок и протягиваю рядом стоящему. Отлязгав зубами и прохрипев «тценкс», он так хорошо благодарно улыбнулся, что без пиджака мне стало даже теплее. Правда, на мне еще черный потрепанный полушерстяной свитер. Истинно хорошие дела, впрочем, не в меньшей мере, как и дурные, имеют какую-то притягательную силу. Буквально в ту же минуту каждый, кто имел на себе верхнюю одежду, снимает ее и отдает. И враз не стало этого вопиющего неравенства. Мы все превратились в серую массу, без страждущих и героев. И стало легче. Нет, конечно, не зря нас держали в этом не очень комфортабельном складе. Профессионалы хорошо знали, очевидно, и господ офицеров. Во всяком случае, в дальнейшем, по моему мнению, я с ними не встречался.

Снова и снова появляются кучками военные, переговариваются победоносно и надменно на нас поглядывая. Еще бы, молниеносно, без потерь захвачен Сетлемент – этот извечный оплот колониальных держав – ворота Китая.

Какое-то оживление, крики и снова нас сортируют и гонят, но теперь уже вон из склада. У пристани тот же буксир, те же сходни и тот же трюм. Только солнце уже высоко. Тепло. При ослепительном свете все выглядит не так уж и мрачно. У буксира оказывается есть иллюминаторы, и свет косыми лучами проходит внутрь. По бокам лавки. Встав на них, можно даже взглянуть на мир. Но вставать не хочется: слишком долго мы простояли в стойле. Идем мы по течению и довольно быстро. Наверху какие-то радостные крики. Взбираюсь на лавку. Оказывается, мы проходим уже бывшую американскую канонерку, на которой вьется стяг военно–морского флота императорской Японии. Высаживают нас где-то в районе японского консульства. Просторная площадь. Выстраивают. В торжественной обстановке какой-то военный, по стойке «смирно» зачитывает манифест Его Императорского Величества – императора Хирохито об объявлении войны. Из рупоров динамиков гортанные крики ударяются о близстоящие дома, возвращаются, чтобы слиться с новыми и создать какофоническую бессмыслицу звуков, да и не только звуков…? «Великий Ниппон вынужден в целях обороны и создания нового порядка в Азии и т.д., и т.д.». Все вдруг стало ясным и понятным – «Азия для азиатов», «Свет с востока» и прочее. На трибуне смена. Японец в штатском читает на английском: мы – военнопленные и попадаем под законы военного времени. При попытке к бегству, стреляют без предупреждения и много еще очень интересного в этом духе.

Вокруг нас выстроены шеренги морской пехоты, далее сереют части Ван-чин-вея – этого китайского Квислинга. Огромная толпа зевак истерически вопит «вансуй», «банзай». Да, неуютно стало на площади светловолосым.

Наконец, торжества окончены. Гонят к грузовикам. Чинно усаживаемся на установленные доски, карабкается морская пехота. Впереди мотоциклисты с пулеметами, впрочем, и сзади тоже. Тронулись. Долго возили нас по улицам. В публике недостатка не было, в улюлюканьях – тоже. Высадили где-то в районе электрической станции. «Заикебанили» в живописную группу, предварительно написав мне на свитере цифру «25», и сфотографировали. Колючая проволока, в глубине особняк, внутри полный порядок: просторная комната, трехъярусные нары, у стены длинный стол, лавки. Окна зарешечены. У дверей стал часовой. Все по-деловому, со вкусом. Не помню, сколько дней я пробыл в этом «гостеприимном» приюте. Не помню, были ли в нашей компании русские. Вероятнее всего, что нет. Лежал я на третьей полке, соседом был юный рыжеволосый англосакс. Ясно припоминаю первый день. Мне, как всегда, хотелось есть. Время – к вечеру. Пора уж и подавать. И Бог, видно, услышал мои молитвы. Внесли какие-то бачки, банки. Остро запахло «кэрри». Пригласили к столу. Сползли мы с нар, расселись. В алюминиевые миски положили нам рис, обильно посыпанный желтым порошком, издающим специфический запах. Это – «кэрри». Из квадратных консервных банок выловили по куску красноватого мяса. Раздали печенье (как позднее выяснилось – галеты), выдали по пачке эрзац-сигарет с японскими иероглифами и морскими якорями. В первый день кормили явно по первому классу. Да, что там по первому – по высшему, по высочайшему.

Но, что это? Мои сотрапезники дружно потягивали носами и начали подниматься, захватив предварительно галеты и сигареты. И вот остался только я один. (Наверное, русских все-таки не было). Вы знаете, что такое солидарность. Я даже приподнялся. Но, извините, я не мог позволить себе такой роскоши. Сытый – голодного не разумеет. Я уселся поплотнее и начал уписывать, простите запихивать, благо, всего было вдосталь. Если б среди японской комендатуры нашелся хотя бы один индивидуум, обладающий азами дедуктивного мышления, он обязан был бы сию же минуту вышвырнуть меня на волю, дабы не разорять свое военно-морское интендантство. Но я спокойно отвалил от кормушки, не забыв захватить галеты и сигареты. А, что? Раз положено. Не очень элегантно залез на свою третью полку, вытянулся, и приятная истома начала разливаться по моему ублаженному телу. Нет, определенно жить стоило, даже в самых, казалось бы, невероятных условиях. Да, что там греха таить? Позднее на воле, еще более отощавшему, мне несколько раз снился этот лукулов обед. С точки зрения белых людей, какими, безусловно, должны были быть мои соседи, я выглядел, очевидно, абсолютной свиньей. Правда, мне об этом никто не намекнул, да собственно разговоров со мной тоже не заводили. На следующий день еда была скучная и европейская. Ели все.

Теперь об инициативе. Ценное это дело – инициатива. Так как я, мягко выражаясь, плотно поужинал, то вскоре я и оказался наиболее инициативным. Слез с нар, подошел к часовому и начал взывать: «Аната, аната», стараясь придать голосу самые корректные оттенки, одновременно поджимал ногу, делал отчаянные гримасы. В ответ – олимпийское спокойствие. Когда я уже в который раз ласково повторил: «Аната-сан, аната-сан», прибавив для уважения «сан», казалось и камень понял бы, в чем я так остро нуждался, раздался приглушенный рык, и лязгнул карабин. Я смело отскочил и прислонился, тоскуя, к стенке. Видно где-то этикет дал трещину. Начали появляться еще «инициативные», становились рядом и, когда нас набралась солидная кучка, часовой что-то пролаял, в дверях замаячили японцы, и нас повели. Оказывается, необходим был кворум.

Имея приоритет, я первым устремился за разводящим, подпрыгивая на одной ножке… и вдруг присел от нестерпимой боли. Это меня лягнул кованым ботинком передний разводящий. Надо ли говорить, что на следующее утро, при такой же церемонии, я понуро брел в хвосте колонны, за что был умело уколот штыком пониже спины задним разводящим. Не очень больно, но жалко брюки. Вернее, штаны и единственные. Это нас исподволь начали обучать «новому порядку в Азии». Есть, говорят, в Японии «сады камней созерцания», кои посещает народ, чтоб осознать бренность всего живого, понять смысл быстротекущей жизни, найти в ней свое место и т.д. Но тогда я почему-то решил, что мои разводящие еще не успели побывать в этих садах.

Сколько я пробыл на довольствии в императорской столовой, не помню. Во всяком случае, не более двух недель. Именно столько потребовалось советскому консульству в Шанхае, куда обратилась моя мать, чтобы довести до сведения японского командования, что я – будущий гражданин СССР, т.к. единственным документом была бумага с гербовой печатью, что удостоверялось, что от меня принято ходатайство о гражданстве СССР.

Что еще запомнилось мне в этом приюте? Помню разговор с моим визави по третьей полке. Молоденький, рыжеватый англосакс на мой вопрос: «А не рациональнее было бы сдать обреченную канонерку, избежав стольких страданий и жертв?». «Не было случая, чтобы корабли Их Величества спускали флаги!» - сказано это было так естественно и просто, что я до сих пор помню его интонацию. А прагматичный командир-янки такими иллюзиями не страдал.

Но все кончается. Ничто не вечно. И однажды после утреннего рациона, когда я возлежал на нарах, отдавшись безрадостным мыслям, меня подтолкнул сосед. Гляжу – маячит внизу японец. Не в силах дотянуться, лопочет: «Ана-ду-ру-дзен-ко, Аму-ду-ру-дзен-ко», и жестами приглашает спуститься. Что-то новенькое! А я, признаться, уже начал обживаться. Слез. Сердце тревожно застучало. Приказывает идти первым. С опаской миную часового. Сворачиваем. Коридор. В глубине, направо, приоткрыта дверь. Мой экскурсовод забегает вперед и просит заходить. Дверь открывается. В глубине стол. Сидит японец. Но этот явно другого фасона. Нет, японец тот же, обличие иное. Я не разбираюсь в японской иерархии. Бросаются в глаза: портупея и, кажется, аксельбанты. Поднимается и на прекрасном русском языке спрашивает:

–    Анудурущенко?
–    Да!
–    Садитесь. Сколько лет?
–     Восемнадцать.

На лице светится улыбка из серии «Зять у тещи на блинах». Обнажились десны и крупные зубы со значительным вкраплением благородного металла. «Восемнадцать! А я думал, что Вы – русский генерал». И тут, видно бес меня попутал, выпаливаю: «Ну, русских генералов Вы, наверное, видели… у Халкин-Гола». И враз перевернули маску. Губы опущены, лоб в морщинах, в глазах, так и хочется сказать, молнии. Нет, в глазах японца ни черта не разберешь. Да, они и опущены. Пауза явно затягивается. Какого беса, зачем нам сейчас Ханкин-Гол? Одурел от избытка дармовой пищи. Наконец, переворачивает бумаги. Подсовывает – «Подпишите. По законам военного времени… где был, с кем, что делал, является военной тайной и за разглашение..». Подписываю. Встает. Жест  «освободите помещение». Иду к двери. Почему-то оборачиваюсь, изящным поклоном, наклонив голову, говорю: «Сайнара» - до свидания. Как в воду глядел. Через четыре года, когда СССР вступил в войну, пришлось вновь встретиться с японской жандармерией. На мое «сайнара», ответа не последовало. Видно, хваленая японская вежливость имеет избирательный характер. Обед не предложили, не дали попрощаться. А так как «все мое – со мной», вывели за ограду. Грузовик, наглухо задраенный брезентом. Взбираюсь. На скамье двое с карабинами. Сесть не предлагают. Присаживаюсь на корточки. Держусь за борт. Машина тронулась. Куда везут, зачем двое с карабинами? Один выпрыгивает, другой подает карабин. Гортанный окрик, предлагают выбираться. Остановились, оказывается, на мосту через «Сучоу крик» - канал, отделяющий «сэтлемент» от ранее захваченных районов Шанхая. Нет, я не побежал. Стою и задумчиво провожаю разворачивающийся грузовик. Рядом японский пост, обложенный мешками с песком, внутри часовой с винтовкой. Останавливается трамвай. Вагоновожатый и кондукторы выходят, кланяются в пояс. Рык часового. Можно продолжать движение. Прохожие сходят на мостовую и тоже в пояс, глядя в землю, спешат проскочить.

Пока я, одуревши, ощущал свободу и созерцал «новый порядок», не заметил выбиравшегося из-за мешков с песком часового, а тот уже стоял с винтовкой на изготовку. И опять рык. «Понял, понял. Стоять нельзя!» Поворачиваюсь и медленно бреду, не оборачиваясь. Стыдно. «При попытке к бегству стреляют без предупреждения…» Может быть специально здесь и высадили, чтоб пристрелить, как собаку… за Ханкин-Гол.

Выхожу на «Банд». Стенд с газетами. Эмигрантская «Гун Бао» с восхищением и подобострастием сообщает о гибели британских линейных кораблей. Кажется, «Принц Уэльский» и «Репалс». Не учла «Владычица морей», с кем имеет дело. Восемьдесят «комикадзе» падали вниз на корабли, спеша на тот свет, чтобы пополнить пантеон святых при богине Аматерасу. Лихо начала войну Ниппон на Тихом океане.

Пройдет немало лет, пока император Японии аккуратно попросит прощение за все те неприятности, причиненные его Высочайшим Манифестом об объявлении войны, которому я трепетно внимал на площади «Трех Консульств» в Шанхае. Что до меня – я сразу простил, вывалившись из грузовика. А уже буквально через неделю, я твердо знал, что находился в санатории, так любезно предоставленным мне японским командованием.

Что еще хочется добавить. Хочется выразить восхищение Ее Величеству Елизавете Второй – Королеве Великобритании  поздравить Ее с Ее подданными. Поддаными с канонерской лодки H.M.S. «Пэтрэл» (Petrel) - Буревестник, с которыми я имел честь, хоть некоторое время, провести в японском плену. В этот день 7 декабря 1941 г. броненосец береговой обороны «Идзумо» внезапным артиллерийским залпом накрыл английскую канонерку «Пэтрэл», стоящую на якоре неподалеку от Шанхая.

Справка: канонерка «Пэтрэл»  водоизмещением 310 т, мощность двух турбозубчатых агрегатов – 2250 л.с., скорость хода – 16 узлов. Спущена на воду в 1927 г. на верфи А.Ярроу.